Моя жизнь с Набоковым
by Сергей Ильин (Sergey Il'in)
page five of seven

"Приятно, сидя под акацией, поразмышлять о публикации" -- так писал я из Коктебеля (вот, к слову, земля обетованная, данная Богом интеллигентным россиянам, даром, что и она теперь -- заграница) Ляльке, переселившейся на время в Японию. Поразмышлять, конечно, приятно, но надо же и самому как-то вертеться. О попытке, совершенной Фазилем Абдуловичем, я уже рассказывал, однако предпринимались и другие. Все та же Лялька свела меня с Виктором Петровичем Голышевым, который, вообще говоря, к Набокову относится прохладно. Виктор Петрович прочитал "Под знаком незаконнорожденных" и перевод ему не понравился некоторой искусственностью слога. Причина последней состояла, полагаю, в том, что поначалу я пытался, без всякого успеха, сымитировать слог "Приглашения на казнь." Прочитал и "Найта," который как раз понравился настолько, что он попробовал, прямо в моем присутствии (это было второе наше свидание) пристроить перевод в "Новый мир." Ничего, разумеется, не вышло. Времена стояли уже относительно либеральные, однако первым выскакивать в большие либералы никто не спешил, опасаясь, и небезосновательно, первым же и получить по шапке. Начинать полагалось провинциалам. Их все едино дальше Сибири не пошлют, а они, если смотреть из столицы, и так уже, почитай, там.

И я приступил к правильной осаде литературных журналов, всех, мне известных, за вычетом уже отработанного "Нового мира." Писал письма, получал приглашения забрести и показать, забредал и показывал, и по прошествии должного времени выслушивал вежливый отказ и шел себе жить дальше. Иногда получалось забавно. В "Звезде," скажем, истомленно курившая дама сказала направленной мною туда за рукописью приятельнице: "Что вы хотите? этот Солженицын нас совсем забодал, ни для кого больше места не остается."

Значительное разнообразие внесла в этот рутинный процесс "Иностранная литература." Там со мной беседовал господин с некоторой неправильностью лицевого устройства. "Какой из ваших переводов вы сами считаете лучшим?" -- спросил он. -- "Бледное пламя." -- "Что ж, оставьте." Пауза месяца в два, звонок: "Приходите, поговорим." Прихожу.

Внутреннее содержание разговора было, примерно, таким: я понимаю, что говорю вам полную чушь; я понимаю также, что вы понимаете не только это, но и то, что я это понимаю; однако существуют определенные формы литературного и иного общежития и давайте их соблюдать, то есть мы скажем, что полагается, а вы, как полагается, выслушаете и пойдете себе с миром. Сказано же было примерно следующее: поэма, как говорит наш эксперт, -- без имен, без имен, -- переведена очень неплохо, проза же никуда не годится. (Чего по указанным выше причинам быть никак не могло, во всяком случае, первого.) Впрочем, если переведете еще что-нибудь интересное, заходите непременно. А как же, почту за приятнейшую обязанность.

На том мой роман с "Иностранной литературой" и завершился -- до прошлого года.

Интересно получилось и с "Литературной газетой." Извилистыми путями туда попал один из рассказов и был благосклонно принят. Что такое значило в то время напечататься в "Литературке" да еще для человека с улицы, объяснять, полагаю, не нужно. И все же, когда я, слишком поздно, как оказалось, увидел окончательно отредактированный текст, я ощутил себя -- в перспективе -- Наташей Ростовой, которая, приехав на первый свой бал, обнаруживает вдруг, что вырез ее платья, тот что сзади, спускается примерно до подколенных впадин. Я позвонил в газету, попытался что-то изменить, но номер был уже едва ли не набран, изменить ничего было нельзя, и я рассказ, как это называется, "снял," за что и поныне отношусь к себе с глубоким уважением.

И все же кое-что начало понемногу сдвигаться. Откликнулся "Урал." Приехавший по собственной надобности из Свердловска милейший человек, Андрей Матвеев, оказавшийся при близком с ним знакомстве прозаиком, и хорошим, забрал у меня несколько переводов. Больше всего ему понравилось "Бледное пламя" (он его и издал-таки в 91-м году там же, в Свердловске), однако из соображений политических он порекомендовал "Уралу" напечатать "Под знаком незаконнорожденных." И по прошествии должного времени "Урал" этот перевод напечатал. На следующее утро я проснулся не знаменитым. Утр этих было еще много и, хочется верить, еще будет не меньше.

Должен повториться. Хронологическая последовательность событий совершенно смешалась в моей голове. Я не помню, что было раньше -- "Урал," "Звезда," "Иностранная литература" или "Литературная газета." Человек, проникнутый титаническим самоуважением, сделал бы из такой запамятливости вывод, что времени не существует. Но я теорий не создаю. Что мгновенно и ставит меня на одну доску с Ньютоном. Все-таки, нужно себя постоянно одергивать, не правда ли?

К развитию основной нашей темы это, пожалуй, прямого отношения не имеет, однако вспомнить отчего-то хочется. Наверное оттого, что дальше придется рассказывать о вещах малоприятных, связанных с моим родным Саратовом, -- вот я и тяну время, убредая в сторону, также с ним связанную. Летом 84 года мы провели месяц на Ахтубе. Местоимение "мы" обозначает в данном случае меня, Ленку и нашего четырехлетнего сына Юрку, который по приезде на место влез в реку и утонул бы, если бы не жена ближайшего моего друга. (Увидев и услышав недавно в телевизоре Олега Табакова, когда-то давным-давно игравшего с моим старшим братом в драматическом кружке при саратовском Доме пионеров, я вдруг понял, что манера называть близких тебе людей Витьками, Вовками и Наташками, является, скорее всего, областным нашим обыкновением, избавиться от которого саратовскому человеку не удается до конца его дней.) Что до Ахтубы, то это рукав Волги в нижнем ее течении, получивший самостоятельное название от татар, пришедших с Чингиз-ханом с востока и принявших рукав за отдельную реку. На Ахтубе стояла некогда столица Золотой Орды, теперь она называется Ленинск. На ней же располагается и тот самый Капустин яр, из которого был в 57-м запущен первый искусственный спутник Земли. В верхнем течении Ахтубы я уже побывал в 74-м году, с первой моей женой Викой проплыв на байдарке вниз от Волгограда километров сто-сто пятьдесят. В Ахтубинске, вышедши за продуктом, я узнал из "Красной звезды," торчавшей на двух железных ногах посреди пустынной и пыльной улицы, о том, что Никсон подал в отставку. Немалое впечатление произвел на меня, пролетавшего мимо на сильном течении, Ленинск -- высокий обрыв, уставленный поверху деревянными ретирадами и пивными, в последних сидели, воздымая кружки, явственные персонажи тогда еще мной не читанного Венички Ерофеева, и усыпанный понизу разнообразнейшим сором. Еще более сильное впечатление произвела украинская деревня, в которой мне не удалось купить ни единого яблока и помидора -- все отдавали задаром. Быть может, оттого, что одет я был в драные китайские джинсы, препоясанные алюминиевым проводом в белой изоляции. Наверное, скудость этого облачения пробуждала в давным-давно сосланных туда украинских старухах сочувственные воспоминания. А может быть, они просто были добры от природы.

Университетские мои друзья уже несколько лет приезжали машинами на Ахтубу, ставили на берегу палатки и жили в них месяц-другой. В тот год мы присоединились к ним.

Я переводил тогда "Под знаком незаконнорожденных" -- или еще только собирался переводить, но кембриджское издание "Гамлета" с комментариями Джона Довера Уилсона уже прочитал и впечатления переполняли меня. Помню, как я два часа пробродил по берегу (укрывая в волжской воде сожженные солнцем ступни) с ближайшим моим -- и поныне -- другом Витькой Хасиным, рассказывая ему о хитроумии, с которым Набоков вплетает в посвященный "Гамлету" разговор двух персонажей романа раскавыченные шекспировские цитаты, о комментариях Уилсона к "Гамлету," о том, как все это невероятно трудно и безумно интересно. Хорошее было время.