Моя жизнь с Набоковым
by Сергей Ильин (Sergey Il'in)
page six of seven

Осада, между тем, продолжалась. Но теперь мне было на что сослаться. Однако на призыв мой откликнулась опять-таки провинция -- издаваемый в Саратове журнал "Волга." Перст судьбы да и только. Знал бы я тогда, в какое место ткнет меня этот перст.

На этот раз главному редактору журнала пришелся по душе опять же "Себастьян Найт." Хвалы были мне отпущены непомерные. Стоял июнь, не то июль. В феврале следующего года журнал намеревался напечатать роман Набокова "Король, дама, валет," но теперь его место предстояло занять моему переводу. Вскоре позвонил мне из Ленинграда некий человек, как-то связанный с журналом, и сказал, что ему заказана вступительная статья -- какой там февраль, январь! "вами открывают год" -- так не могу ли я как можно скорее прислать текст перевода на предмет цитирования в этой самой статье. Ну конечно, могу.

В конце сентября я приехал в Саратов повидаться с друзьями. И, разумеется, зашел в "Волгу," познакомиться. Мы поговорили, я на всякий случай оставил мой саратовский телефон и откланялся. Дня за два до отъезда в Москву мне позвонили из журнала -- есть новости.

Новость оказалась одна и вот какая: письмо от ленинградского господина, и именно то, что Лидия Корнеевна Чуковская назвала где-то "подметным отзывом." Три или четыре для чего-то намертво склеенных один с другим конторским клеем листка плоховатой бумаги, второй не то третий экземпляр под копирку, через один интервал. Разнос, и какой! Отзыв содержал некоторое количество действительно дельных замечаний, однако основная его аргументация сводилась к трудноопровержимому "Набоков так никогда бы не написал." Общая характеристика перевода была примерно такая: "вялый, запинающийся, ползающий на брюхе текст." А завершалось письмо совсем уж прелестным пассажем, насчет того, что если провинциальный журнал рискнет напечатать нечто подобное, то при неисчислимом множестве знатоков и ценителей Набокова, проживающих в Отечестве нашем, ему, журналу, следует ожидать "кампании в центральной прессе," от которой ему будет ой как не сладко. В общем, "спасибо за хорошее чтение."

Ксерокс оставался тогда еще опасным раритетом. я просидел в редакции часа два или три, выписывая "замечания." Вышел я оттуда уже в середине восьмого часа вечера. Темно, холодно, разгар борьбы с предположительными алкоголиками. я бежал по городу от гастронома к гастроному, все они тогда закрывались в восемь, в девять, все яснее осознавая, что ничего мне не светит -- ни в смысле выпить, ни в каких-либо иных. Так и добежал до друзей, у которых нашелся спирт.

Месяц спустя из Ленинграда вернулся текст перевода -- без каких бы то ни было сопроводительных слов. А в следующем феврале "Волга" напечатала роман "Король, дама, валет" с припиской: "Публикация..." -- дальше стояла фамилия ленинградского набоковеда.

За творчеством его я с той поры внимательно слежу. Однажды он порадовал меня фразой, сопровождавшей опубликованную им набоковскую библиографию: "За некоторым исключением все его английские книги им самим переведены на русский язык, а английские на русский." Набоков так никогда бы не написал.

Впрочем, проистекла из всего этого и прямая польза для меня -- я снова перечитал русского Набокова, выписывая слова и фразы, казавшиеся мне необщеупотребительными, и завелась у меня в компьютере картотека в полторы тысячи с лишком карточек. Так что позже, когда в издательстве "Северо-запад" пошла настоящая работа с настоящим редактором, мне уже было на что опереться.

Весной 90-го или 91-го года мне позвонил из Ленинграда (или уже Петербурга?) назвавшийся Александром Клавдиевичем Кононовым, сотрудником издательства "Северо-запад," человек, и осторожно поинтересовался, не доводилось ли мне переводить Набокова. "Был грех." Так это мой перевод в "Урале"? "Мой." А вот скажите, был еще один такой вариант перевода этого же романа и там к нему кое-что добавлено было, так вот... "Шекспироведческое" послесловие, подписанное доктором Чарльзом Кинботом? "Да, это я дурака валял." А предисловие к "Пнину?" "То же самое." А еще вы Набокова переводили? "Да, почитай, всего уже перевел, кроме 'Ады,' которой сейчас и занимаюсь." Ага. На этом проверка закончилась.

Тут придется сделать отступление. Законченные переводы копировал на ксероксе в количестве четырех-пяти экземпляров один мой приятель. По причинам, указанным в начале этого сочинения, фамилия переводчика в них не значилась. Три первых переведенных романа попали в Ленинград, а когда вернулись, оказалось, что часть страниц заменена фотокопиями. Ну, понятно.

Как выяснилось при близком знакомстве с Сашей Кононовым, который как раз сейчас завершает, по его выражению, "строительство монумента Сергея Борисовича" -- издание пятитомного переводного Набокова, в коем переводы всей беллетристики, написанной прямо по-английски, кроме "Лолиты," сделаны мной, -- копии тех трех переводов попали к Саше в руки году в 86-м. Он тогда возглавлял издательство "Бедный Йорик" и выпустил их тиражом в четыре экземпляра -- больше издательская "Эрика" не брала. Став же одним из основателей "Северо-запада," он принялся меня разыскивать -- затея, при незнании фамилии разыскиваемого, сложноватая. В конце концов, Саша пришел к выводу, что я, скорее всего, уже года два как изображаю профессора Пнина в каком-нибудь американском университете. Тут-то ему и подвернулся "Урал."

Придется сделать еще одно отступление, уж больно набоковский получился поворот. В 68-м году власти предержащие, напуганные, как я теперь понимаю, происходившим в Чехословакии, Франции и США, спустили в ВУЗ'ы директиву относительно организации досуга студентов. Придумано было следующее: используя ресурсы университетских и институтских "Клубов культуры," а также столовых, учредить повсеместно "Студенческие кафе," то есть такие заведения, в которых склонное к буйствам студенчество сможет, сходясь не чаще раза в неделю, отдыхать как ему Бог на душу положит, даже и распивая в умеренных количествах алкогольные напитки -- все это, разумеется, под призором парткома, профкома и комитета комсомола. В числе пяти или шести человек, сочинявших такое кафе в нашем университете, оказался и я. Мы снимали посвященные этому процессу комедии (у Витьки была 8-миллиметровая кинокамера и даже монтажный столик), поставили дошедшую до нас в виде голого либретто оперу "Дубинушка," в коей я исполнил все основные партии и, разумеется, потребляли упомянутые напитки, а именно местной выделки портвейн, который тогда продавался в Саратове трехлитровыми банками. За "Дубинушку" нас, кстати сказать, потянули в партком. Мы в ней пели один хор на мотив "Марсельезы," и уже в парткомовском предбаннике я провел с исполнителями краткий инструктаж -- "Марсельеза" не была не наша, родная, а французская, разницу можем напеть. Витька, услышав меня, сильно удивился и объявил, что он, вообще-то, пел на мотив песни "Я земля, я своих призываю питомцев." Дяденьки из парткома оказались людьми благодушными, хоть и тоже немузыкальными. Нас пожурили за неуважительное использование "Варшавянки" и отпустили с миром. Видать, директива еще не выдохлась. В общем, развлечений нам хватило на целый год. Да, а название для нашего кафе придумал я: "Бедный Йорик."

Итак, в скором времени Саша приехал в Москву и мы подписали договор на всю мою, как выражался Набоков, продукцию. Саша же отыскал и редактора, Наталью Ивановну Толстую. В вышедшей в конце концов книге фамилия ее отсутствует, она сама попросила об этом. Пожалуй, стоит объяснить, как я это понимаю, -- с Натальей Ивановной мы эту тему не обсуждали. Дело в том, что я был не один такой умный, Набоковым занималось в стране еще некоторое количество переводчиков, в том числе и профессиональных. Общее помягчение климата пробудило в этих людях надежды на то, что долго хранившиеся под спудом рукописи их удастся напечатать, и кое-что по этой части действительно случилось. Наталья Ивановна, дружившая с Еленой Владимировной Сикорской, сестрой Набокова, гостившая в Швейцарии у Веры Евсеевны и Дмитрия Набоковых, была в кругу этих людей своя, а я не был. Ни я никого не знал, ни меня никто. Переводы мои ей, видимо, понравились, но желания ссориться с давними знакомыми, выглядеть в их глазах этакой перебежчицей, не было у нее никакого. Вот она и попросила о ней не упоминать.

И это обидно, потому что работу она проделала огромную. Мы состояли с ней в переписке. Она присылала мне через Сашу замечания, я на них отвечал, иногда соглашаясь, иногда отбиваясь и даже язвя. Она язвила в ответ. Замечательный человек. Мне вообще везло на редакторов и я прошу у них прощения за то, что не перечисляю здесь всех поименно. Когда я теперь слышу расхожую фразу, что-де "редактор это диагноз," я внутренне пожимаю плечами и думаю, что меня, похоже, оберегали некие силы. Хотя, с другой стороны, много есть разных фраз. "На ловца и зверь бежит" -- тоже ведь неплохо сказано. И может быть, чаще всего на ловца выбегает тот зверь, какого он заслуживает.

В общем и целом, подготовка книги заняла около трех лет. Препятствия возникали самые разные. Кажется, около года мы ждали предисловия, оказавшегося в конечном счете неупотребимым. За это время в Свердловске вышло "Бледное пламя" с рассказами. Первая книга! Сто тысяч тиража! Набрана она была ужасно, обложка какая-то фантазийная, ну да и что с того? Первая! Кто-то сказал мне, что ее продают в киоске Дома художника на Крымском валу. Я поехал туда, купил несколько не очень нужных мне экземпляров и долго сидел, вглядываясь в людей, останавливавшихся у киоска. Минут через сорок какой-то господин с входившим тогда в моду хвостиком, взял мой томик, полистал, хмыкнул и купил. Томик этот лет еще пять всплывал в маленьких книжных магазинчиках.

Тем временем, Саша заказал мне, чтобы я не скучал, перевод тетралогии Т.Х. Уайта о короле Артуре. Потом еще кое-что. Собственно, если б не он, я, возможно, и не стал бы переводчиком в настоящем смысле этого слова. Но вот, наконец, летом 93-го года мы всем семейством отправились в Петербург "на презентацию." "Северо-запад" устраивал их тогда примерно раз в месяц, показывая накопившиеся издания и подряжая для их оценки кого-нибудь из местных литераторов. На той я был представлен томом Набокова и двумя Уайта. Происходила презентация в Доме писателя, месяца через два сгоревшем. К слову, несколько лет спустя мы в том же составе побывали, наконец, в Рождествено и тамошний набоковский дом тоже скоро сгорел. Так что больше я по памятным местам не ходок.

Оценивал книги Виктор Топоров. Саша предупредил меня, что от него мне, возможно, придется услышать немало горьких слов -- репутация у Топорова была устрашающая, вполне выражающаяся прозвищем "критик с томагавком." И действительно, то что он говорил сначала (о других, впрочем, книгах), вызвало в зале несколько горестных воплей. Однако, когда он добрался до Уайта с Набоковым, тон разговора изменился разительно. Он отметил, конечно, дикий ляпсус в начале комментария -- человек пять, знающих по-английски, возились с этим комментарием и все-таки в первом его абзаце утверждалось, что "bishop" это ладья, а не слон. Но о качестве переводов он отозвался вполне уважительно. Это была победа.