"Ясность бессилия"
Андрей А. Бабиков

"Oh, well I know the people do not love me..."

Vladimir Nabokov, "What is the evil deed I have committed?," 1967


Издание сочинений Владимира Набокова в России продолжается более десяти лет - в 1986 г. в переодической печати появились две подборки его стихов. С тех пор как в русском лесу прозвучал этот волшебный рожок немало литераторов вышло на охоту, чтобы выследить набоковские творения и загнать их в интерпретаторские западни. Большинство силков и капканов остались пустыми, в некоторые попался богатый трофей. Впрочем, охотники любят преувеличивать.

За десять лет российское набоковедение переболело многими интерпретаторскими болезнями (в том числе самыми опасными) набоковедения эмигрантского 20-30 годов. Не только потому, что некоторые бациллы весьма живучи, но и потому, что, торопясь, использовали готовые оценки. Преимущество русской эмигрантской критики перед современной состоит в непосредственности ее реакции на Набокова, преимущество теперешней - в широте обзора. Набоков завершен и неповторим (перефразирую профессора А. Муна), теперь можно попытаться объять необъятное набоковское наследие. Насколько мне известно, русского Бойда еще нет. Зато есть русский Goodman. Школа отечественного набоковедения только формируется, но уже можно сказать определенно, что первичная стадия легковесных предисловий и прочувствованных заметок, в общем, сменилась зрелой стадией многотрудных исследований.

Из всей возвращенной литературы Владимир Набоков для России и русских, возможно, главное культурное приобретение. Но прошедшие десять лет были годами не только чтения и почитания, а и наживы, лжи, насилия и бессилия - пора рассмотреть некоторые особенности русского приема. О всех подробностях возвращения - о каждой спотычке, скользкой ступени, ковровой дорожке - не скажешь. Поэтому я пройдусь только по самым мрачным закоулкам, оставив теплые аллеи до другого случая.

Начну со статьи Виктора Ерофеева "Русская проза Владимира Набокова", предварившей первое русское собрание сочинений В. В. Набокова (1990), потому что от нее расходится сразу несколько кривых и абсолютно тупиковых улочек. Статья Ерофеева - тот полип, приросший к гладкому телу набоковской прозы, размноженный типографским способом, который необходимо решительно срезать, чтобы остановить почти инерционное восхваление Ерофеева-набоковеда. Посветим сюда карманным фонариком. Что видно? Основательный Ерофеев предлагает концепцию. Цель: свести все творческое задание Набокова сиринского периода к одной условной "сверхзадаче" - "обретение рая". Средства достижения цели? Об этом подробнее. В теологических терминах Ерофеев распределяет роли: отец писателя, Владимир Дмитриевич, возводится в ранг Бога-отца, сам Володя, выходит, Бог-сын, а мать его... но о ней в том же духе Ерофеев высказаться не посмел. Изгнанный из русского рая, Владимир Набоков стремится его вновь обрести в творчестве. Девять романов Бога-сына, написанных им по-русски, обобщаются для удобства в "метароман", причем из девяти в систему принципиальным Ерофеевым отобрано только шесть, а пятый и шестой, в целях благополучия системы и для получения более тучного урожая выводов, переставлены местами. Метароман обладает прафабулой (запомним эти толстые термины), "репродуцируемой в каждом отдельном произведении при разнообразии сюжетных ходов и развязок". Чтобы не оставлять Набокова в прафабульном одиночестве, Ерофеев находит ему метароманного попутчика - Федора Достоевского (вообразить их в одном литературном купе под силу только Ерофееву), романы которого объединяет "проблема соединения "я" с мировым смыслом". Не утруждая себя пояснением того, что такое мировой смысл, Ерофеев приступает к разбору шести приглянувшихся ему романов Сирина - могущественная прафабула отчего-то не охватила остальные три. Герои Сирина ищут рай. В зависимости от успехов Льва или Александра на сем поприще Ерофеев и оценивает роман. Ерофеев полагает, между прочим, что Дар (1938) написан прежде Приглашения на казнь (1936), поэтому у него метароман завершается "неожиданным взрывам системы его ценностей", отказом отчаявшегося автора найти рай, и "этот взрыв разворачивает Набокова в сторону русской литературной традиции".

Почему-то именно этот пудовый образ разворачиваемого Набокова, совершенно бессмысленный, поскольку Набоков изначально синтезировал русскую и европейскую традиции, лучше всего выдает пустую громоздкость ерофеевского построения. Крейсерским сравнением кончает статью Ерофеев. Как всякая концепция терпит больше всего от фактов, так и ерофеевская признается ничтожной в силу, возможно, и мелкого для метаромана, но важного для русской литературы факта: именно Дар завершает многотемный, многомысленный, не сводимый к одному, пусть даже стойкому, мотиву, сиринский период Набокова. И в этом есть глубокая творческая закономерность, существующая вне всяких дат, и эту закономерность можно проглядеть разве что в пылу и пыли возведения претенциозных интерпретаторских конструкций. Видимо, Ерофеев искал громогласные кимвалы, звонкие фанфары, гулкие литавры, чтобы с достоинством проводить свой метароман, и, не найдя их в Даре, нашел в Приглашении на казнь. От взрыва пострадал один лишь толкователь. Но "исторический" промах Ерофеева - только вопрос его состоятельности как литературоведа, modus operandi же его, характеризующийся очень небольшой затратой усилий при очень большой видимости результата - вопрос целого подхода к Набокову. Преступное упрощение сложного искусства Набокова - главная примета представителей этого легкомысленного направления. Упрощение Ерофеева ведет к искажению и обессмысливанию предмета анализа, и у него это в самом деле подход - вспомним, как он разделался с Достоевским.

Скверный анекдот, случившийся с Ерофеевым, объясняется очевидной целью его публикации: вовремя проспекулировать модное имя. Метод и цель Ерофеева выдает его тайное родство с двумя другими "набоковедами" - я разумею такие бодрые имена, как Андрей Битов и Борис Носик. Последний полностью выдал свою фатальную причастность к рассматриваемому литературному виду тем, что назвал Ерофеева лучшим московским набоковедом. Впрочем, назвать нетопыря ястребом не самый тяжкий грех.


[ page one | page two | page three ]


Zembla depends on frames for navigation. If you have been referred to this page without the surrounding frame, click here.

NABOKOV SOCIETY | THE NABOKOVIAN | NABOKOV STUDIES | NABOKV-L
ZEMBLARCHIVE | CRITICISM | BIBLIOGRAPHIES & INDEXES
CONTACT THE EDITOR OF ZEMBLA